Хамсин -

Он пришёл с лицом убийцы,

С видом злого кровопийцы,

Он сказал, что он мой критик

И доброжелатель мой,

Что ему, мол, штиль мой низкий

Эстетически неблизкий,

Я фуфло, а он — Белинский,

Весь неистовый такой.

Возмущался, что я грязно,

Своевольно, безобразно

Слово гадкое «оргазм»

Безнаказанно пою.

«Ты ж не просто песни лепишь —

В нашу нравственность ты метишь!

За оргазм ты ответишь,

Гадом буду, зуб даю!»

Я пристыженно заохал,

Стал прощения просить.

Сам подумал: «Дело плохо,

Этот может укусить».

Распалился он безмерно,

Оскорбить меня хотел.

«Ты вообще, говорит, нудист, наверно!

А ещё очки надел!

Нет, спеть бы про палатки и костёр,

Про то, как нам не страшен дождик хмурый!

Но ты засел, как вредоносный солитёр

Во чреве исстрадавшейся культуры!

Культуры —

Мультуры,

Куль-куль-куль-куль,

Муль-муль-муль-муль.

Вреден я, не отпираюсь.

Утопил Му-Му я, каюсь.

Всё скажу, во всём сознаюсь,

Только не вели казнить.

Это я бомбил Балканы,

Я замучил Корваллана,

И Александра Мирзаяна

Я планировал убить.

А как выпью политуру,

Так сажусь писать халтуру.

Постамент родной культуры

Я царапаю гвоздём.

Клеветник и очернитель,

Юных девушек растлитель,

И вообще я — врач-вредитель,

Приходите на прием!

Если есть где рай для бардов,

Я туда не попаду.

Если есть где ад для бардов,

То гореть мне в том аду.

А в раю стоят палатки,

Всё халявное кругом:

Чай густой, а уксус сладкий,

И все песни лишь о том, что:

Да здравствуют палатки и костёр,

Наш строй гуманный, развитой туризм,

Ведёт народ к победам ля минор.

Всё остальное — ревизионизм.

И разгневанный радетель

За чужую добродетель

На меня за песни эти

Епитимью наложил.

Ты, говорит, обязан, хоть я тресни,

Написать сто двадцать песен

О туризме и о лесе,

Кровью все взамен чернил.

Думал я: «Достал, постылый!

Чо те надо-то, мужик?

Серафим ты шестикрылый,

Ну вырви грешный мой язык!»

Слушал я, ушами хлопал,

А когда совсем устал,

То сказал я громко: «Жопа!»

Тут он в обморок упал.

Но с тех пор в душе покоя нет,

И от переживания такого

Как-то мне приснился Афанасий Фет,

Бьющий Иван Семёныча Баркова.

Он лупил его кастетом,

Приговаривал при этом:

«Я пришёл к тебе с приветом

Рассказать, что солнце встало,

Что воспитанным поэтам

Выражаться не пристало».

А Барков просил прощенья,

Сжёг поэму про Луку.

Вот такое вот знаменье

Мне приснилось, дураку.

Но я песню написал назло врагам,

Как одна возлюбленная пара

У костра, в палатке, под гитару

Получила пламенный оргазм.

È venuto con la faccia di un assassino

Con lo sguardo di un malvagio succhiasangue,

Ha detto che era il mio critico

E il mio benefattore

Che dice, la mia calma è bassa

Esteticamente distante,

Sono una stronzata, e lui è Belinsky,

Tutto furioso.

risentito per il fatto che fossi sporco,

Volontariamente, arrogantemente

La brutta parola "orgasmo"

Canto impunemente.

“Non ti limiti a scolpire le canzoni -

Miri alla nostra moralità!

Risponderai per un orgasmo

Sarò un bastardo, me ne frega un dente!

gemevo per la vergogna

Comincia a chiedere perdono.

Ho pensato tra me e me: "È brutto,

Questo può mordere".

Si è infiammato incommensurabilmente,

Voleva offendermi.

“In generale, dice, sei un nudista, probabilmente!

E metti gli occhiali!

No, canterei delle tende e del fuoco,

Di come non abbiamo paura della pioggia cupa!

Ma ti sei seduto come una tenia malvagia

Nel ventre di una cultura sofferente!

Culture -

Animali,

Kul-Kul-Kul-Kul,

Mul-mul-mul-mul.

Sono dannoso, non lo nego.

Ho annegato Mu-Mu, lo confesso.

Dirò tutto, confesso tutto,

Solo che non hanno ordinato di eseguire.

Sono stato io a bombardare i Balcani,

Ho torturato Corvallan

e Alexander Mirzayan

Avevo programmato di uccidere.

E come faccio a bere lo smalto,

Quindi mi siedo per scrivere spazzatura.

Piedistallo della cultura autoctona

Mi graffio con un chiodo.

Il calunniatore e detrattore,

Molestatore di ragazze

E in generale sono un medico dei parassiti,

Vieni al ricevimento!

Se c'è un paradiso per i bardi,

Non ci arriverò.

Se c'è un inferno per i bardi,

Allora brucerò in quell'inferno.

E in paradiso ci sono le tende,

Tutte le cose gratis in giro:

Il tè è denso e l'aceto è dolce

E tutte le canzoni parlano solo del fatto che:

Viva le tende e il fuoco,

Il nostro sistema è turismo umano, sviluppato,

Porta il popolo alla vittoria in la minore.

Tutto il resto è revisionismo.

E un guardiano arrabbiato

Per la virtù di qualcun altro

Su di me per queste canzoni

Ha imposto una penitenza.

Tu, dice, sei obbligato, anche se scoppio,

Scrivi centoventi canzoni

Sul turismo e sulla foresta,

Tutto sangue invece di inchiostro.

Ho pensato: “Ho capito, odioso!

Di cosa hai bisogno, amico?

Serafino tu hai sei ali,

Bene, strappa la mia lingua peccaminosa!"

Ho ascoltato, ho battuto le orecchie,

E quando sei completamente stanco,

Poi ho detto ad alta voce: "Culo!"

Qui è svenuto.

Ma da allora non c'è pace nell'anima,

E dall'esperienza tale

Una volta ho sognato Afanasy Fet,

Battendo Ivan Semenych Barkov.

Lo ha picchiato con tirapugni,

Allo stesso tempo ha parlato:

"Sono venuto da te con i saluti

Dì che il sole è sorto

Che poeti colti

Non è corretto esprimersi".

E Barkov ha chiesto perdono,

Ho bruciato una poesia su Luke.

Ecco il segno

Ho sognato, sciocco.

Ma ho scritto una canzone per far dispetto ai nemici,

Come una coppia di innamorati

Accanto al fuoco, nella tenda, con una chitarra

Ho un orgasmo focoso.